Евгения Беркович для РБК: «Ни капли сожаления о постановке «Финиста»»

Режиссер Евгения Беркович и драматург Светлана Петрийчук, приговоренные в июле к шести годам колонии общего режима за спектакль и пьесу «Финист Ясный Сокол», в настоящее время находятся в московском СИЗО, ожидая апелляции.

— После приговора прошло время. Как вы сейчас себя чувствуете?

— Сейчас чувствую себя нормально. Не то чтобы очень счастлива, но в целом могло бы быть куда хуже. Даже курить бросила и начала делать зарядку, потому что после судов физически, конечно, было плоховато. А хочется рано или поздно выйти из тюрьмы живой, здоровой, с целым разумом.

Спектакль «Финист Ясный Сокол», поставленный Евгенией Беркович по пьесе Светланы Петрийчук в декабре 2020 года, получил два приза премии «Золотая маска» в 2022 году за лучшую работу драматурга и лучшие костюмы.

В мае 2023 года Беркович и Петрийчук были задержаны и арестованы по делу об оправдании терроризма. Судебное разбирательство началось в мае 2024 года, а в начале июля их приговорили к шести годам колонии общего режима.

— Почему вы не захотели сделать публичным последнее слово в суде?

— Свое последнее слово я не сделала публичным из-за мелкого честолюбия. У меня не получилось сочинить ничего достойного публикации. В итоге это была довольно вялая импровизация на тему «Доброе утро, судья, ну подумай, что ты делаешь». Не одумался. Ну и ладно. Для апелляции напишу что-нибудь получше.

Судебное заседание по делу Беркович и Петрийчук было закрытым после представления доказательств обвинения. Последние слова обвиняемых также звучали в закрытом режиме.

Петрийчук в своем последнем слове заявила, что чувствует себя «жертвой величайшего абсурда». Драматург отметила, что во время написания пьесы была уверена, что помогает предотвратить преступление.

— Приговор вы и Светлана слушали в наручниках. Почему это было сделано?

— Приговор всегда слушают в наручниках те, кто был под стражей до приговора. Наверное, чтобы мы не кидались на судью и прокурора. В системе ФСИН много ритуалов. Например, нельзя использовать пинцет для бровей, но можно железный книпсер для ногтей.

— Кто вместе с вами находится в камере СИЗО, как складываются ваши отношения с другими заключенными?

— За 16 месяцев я посидела с разными людьми, почти со всеми сложились хорошие отношения. Недавно нас перевели к «более легким» экономическим преступникам и наркозависимым. Я скучаю по своим предыдущим соседкам, особенно по доктору Юлиане Ивановой, осужденной за торговлю детьми. Она и ее муж ждут апелляции.

— Вы продолжаете сейчас писать стихи?

— Стихов практически не пишу. Работать получается плохо. Сначала ругала себя за это, но потом поняла, что самобичевание не помогает. Учить английский стараюсь, хотя бы читать побольше на нем.

— Изменились ли вы внутренне за время в СИЗО? Ваша мама сказала, что вы стали мудрее и уравновешеннее.

Евгения Беркович, известная российская режиссер, рассказала о своих внутренних изменениях после проведения времени в СИЗО. Она отметила, что стала спокойнее и мудрее, так как в таких условиях это буквально вопрос выживания. По словам Беркович, для того чтобы выжить, необходимо быть уравновешенным и рациональным.

— С чем вы сами связываете возбуждение вашего уголовного дела? Ваша мама сказала, что, по ее мнению, это «заказ». Вы согласны с этим или с тем, что вас преследуют за стихи?

— Не знаю. Честно, понятия не имею, и адвокаты мои, лучшие в мире, не знают тоже. Что мы точно знаем, и абсолютно все знают: нас посадили, судили и дали конский срок не потому, что реальные следователь Полищук, прокурор Денисова и судья Массин на самом деле усмотрели в «Финисте» пропаганду терроризма. Потому что ее там нет, и это очевидно вообще любому человеку. Ну, а дальше мы можем уходить в дебри предположений и конспирологии, но мы, Николай Второй, этого делать не хотим и очень злимся, когда это делают другие. Лично я думаю, что тут склеился целый клубок из причин, поводов, мотивов и интересов, от лишней звездочки у некоторых майоров до счетов с «Золотой маской», от моих стихов до чьей-то зависти, от желания как следует запугать всю индустрию до тупо эксцессов исполнителей, которые в театре были один раз, во втором классе, на «Буратино» 2 января с пьяным батей. Все это вместе, и еще десять причин. В целом, а какая разница-то сейчас? Липовое дело, подлое обвинение, пустой приговор, шесть лет ни за что.

— Вы знаете, кто скрывается за именем тайного свидетеля «Никита»?

— Думаю, какой-нибудь опер, судя по тому, как он разговаривал, какую чушь нес про фестиваль «Любимовка», где он, разумеется, и близко не был. Подготовили как смогли, чтобы закрыл дыры в развалившемся обвинении, ну он и закрыл, тоже как мог. Судью это полностью устроило. Нас не устроило, конечно, и жаль, что прения защиты, где очень подробно проанализированы его, прости господи, показания, звучали в закрытом заседании. Вот это не моя вялая речь, это было круто!

— Есть ли у вас какие-то планы на то, чем заниматься в колонии помимо работы, если приговор не будет пересмотрен по итогам апелляции и кассации?

— Пока никаких планов нет. Вообще-то я люблю и умею работать с непрофессиональными артистами, и если будет возможность, то работа в «клубе с самодеятельностью заключенных» — это прямо мое. Но совершенно не факт, что такая возможность будет (во всяком случае, что она будет сразу). Сейчас еще совсем рано об этом думать. Вот про книгу точно не обещаю. Панда я, панда! В неволе творчески не размножаюсь.

— Вы жалеете, что поставили «Финиста»?

— Нет, конечно, не жалею. Во-первых, как я уже сказала, совершенно очевидно, что «Финист» — это просто повод, так что не было бы «Финиста», нашли бы другой повод. Что ж теперь, обо всей жизни жалеть? Ну нет, не мой стайл. А во-вторых, это хороший спектакль, и я уверена, что он нанес немного пользы людям и причинил свою порцию добра и красоты.

— Во время постановки и потом (до возбуждения дела) вас не посещали сомнения насчет того, как может быть воспринят спектакль? До задержания вы получали угрозы или предупреждения о возможности дела?

— Во время постановки, в самом начале, были опасения, не оскорбим ли мы чувства верующих. Старательно проверили работу, показав ее многим вменяемым мусульманам: нет, никто не оскорбился, все были довольны и благодарны, что в пьесе и спектакле внятно артикулирована разница между исламом и терроризмом. Дальше никаких угроз и предупреждений о возможности уголовного дела мы не получали, а получали премии, зрительский успех и прочие ништяки. Еще, конечно, под занавес проката у нас случился Карпук (нижегородский актер Владимир Карпук, выступивший свидетелем обвинения на процессе), и присущие ему помойки-подковерки, но можно я не буду тратить на них ни одной лишней секунды ни своего, ни читательского времени? Хватит с этих людей шести лет ада для меня и моих детей, пусть кушают, не обляпаются.

— Насколько сильна в театральной среде самоцензура в последние годы? Усилится ли она, по вашему мнению, после дела «Финиста»? К каким последствиям для российского театра это может привести?

— Самоцензура в театральной среде в последние годы сильна настолько, что после дела «Финиста» она вряд ли усилится, потому что уже некуда. Впрочем, последние 15 месяцев я в театры-то не ходила, поэтому не знаю, может быть, там сейчас цветет невероятная творческая свобода? Никто ничего не боится, потому что а) все смелые, б) нечего бояться? Кто знает, это вы мне расскажите!

— Изменилось ли за время процесса ваше отношение к театральному миру? Вы чувствуете поддержку?

— Из людей «из театрального мира», кто сейчас живет и работает в России, за нас публично практически никто не вписался. Тем глубже моя благодарность к тем, кто вписался! Уже после приговора на меня внезапно навалилась ужасная обида и злость на коллег, многих из которых я знаю давно и близко, которые даже не пискнули публично в нашу поддержку и продолжают себе работать, ставить про доброе-вечное (ибо про злое и сиюминутное ставить им хрен кто даст, ну и страшненько же). Но в таком злом и обиженном состоянии жить очень тоскливо, особенно в тюрьме. Так что я обратно сосредоточиваюсь на тех сотнях и тысячах прекрасных людей со всего мира (и из России тоже!), кто нам помогает, поддерживает, любит, кормит, свидетельствует, пишет и молится. Их в разы больше, чем пугливых карьеристов. Ну или мне приятно так думать ближайшие четыре года и восемь месяцев, чтоб не свихнуться от тоски. Если серьезно, то я правда чувствую грандиозную поддержку, а еще вижу, как сложно многим «немедийным» заключенным (не только политическим), и понимаю, насколько я привилегированная уточка. Грех ныть!

— Существует ли сейчас в России независимый театр, на ваш взгляд?

— Независимый театр существовал вообще везде, включая Терезин (Терезиенштадт, нацистский концлагерь в Чехии в годы Второй мировой войны) и блокадный Ленинград. Почему же в России ему не быть? Только независимый и есть. Ему, конечно, уже полусмертельно тяжело, но «зависимый театр» — это ж вообще не театр, а фигня на палочке. Зачем он нам нужен?